— Я уже не говорю об огромном количестве грубых грамматических и синтаксических ошибок. — Отвратительный Картрайт выпятил вперед подбородок, украшенный преступной бородой. — Я молчу о тяжеловесном стиле, способном потопить линкор. Я молчу о самодовольном дураке герое, капитане Как-там-его; я молчу о порнографических наклонностях авторши, которая настрочила эту пакость…

— Ах! — Моника непроизвольно вздрогнула.

— Билл, — вмешался мистер Хаккетт, — напрасно ты так выражаешься при мисс Стэнтон. Где твои манеры?

— Я уже молчу о… Да что с тобой? Что ты мне машешь?

— Вот девушка, которая написала эту книжку!

— А? Кто?

— Да вот же она. Перед тобой.

Наступило ужасное молчание. Мистер Картрайт обернулся не сразу. Моника успела разглядеть со спины древнюю спортивную куртку и серые фланелевые брюки, которые, похоже, не гладили с прошлого Рождества. Плечи, обтянутые спортивной курткой, медленно поднимались, пока не оказались почти на одном уровне с ушами их обладателя.

— Господи помилуй! — с благоговейным ужасом прошептал Картрайт.

Вначале он рискнул посмотреть на Монику одним глазом, затем, наконец, обернулся и посмотрел ей в лицо.

— Послушайте… Простите меня! — выпалил он.

— Простить? Ну что вы! — Монике, бледной от злости, все же удавалось сдерживаться и говорить беззаботно и легко. — Пожалуйста, не извиняйтесь. Все нормально. Я нисколько не возражаю.

— Не возражаете?!

— Конечно нет! — Моника издала короткий смешок. — Так приятно выслушать непредвзятое мнение о своем творчестве!

— Послушайте… мне правда очень жаль! Надеюсь, у вас не сложится неправильного впечатления от того, что я наговорил?

— Совсем нет! — Моника добродушно рассмеялась. — «Одним словом, Том, то, что мне дали, — непотребство!» Не слишком много вариантов для неправильного истолкования, как, по-вашему?