Моника испытывала к продюсеру настолько благоговейное чувство, что, будь ситуация рядовой, ей бы не хватило мужества возражать. Она бы молча страдала, думая, что, наверное, она сама во всем виновата. Но это уж слишком! С ее губ непроизвольно готовы были слететь слова: «Ничего глупее я в жизни не слышала!» И хотя она не сказала ничего подобного, в ее интонации отразились ее переживания.

– Я спросила: «почему?» – повторила она. – Почему мы должны писать сценарии не по своим книгам?

– Мисс Стэнтон, вы не понимаете.

– Знаю, мистер Хаккетт, но…

– Мисс Стэнтон, кто из нас продюсер с десятилетним опытом, вы или я?

– Конечно, вы. Но…

– Тогда все хорошо, – бодро заявил мистер Хаккетт. – Не надо стараться сразу нас изменить, мисс Стэнтон. Ха-ха-ха! Видите ли, у нас свои методы и приемы. Поверьте моему слову, после десяти лет мы кое в чем разбираемся. Ясно? А вы будете учиться. Да, в самом деле. С таким учителем, как Билл Картрайт, вы моментально во всем разберетесь.

Моника, до которой, наконец, дошла вся чудовищная глупость происходящего, вскочила на ноги.

– Вы хотите сказать, что я должна остаться здесь и учиться… учиться писать сценарии под руководством этого гнусного… отвратительного…

– Что такое? Вы знакомы с Биллом Картрайтом? – оживился ее собеседник.

– Нет, я его не знаю. Но мои родственники с ним знакомы. И они говорят… – тут Моника поневоле отступила от правды, – они говорят, что он – самый гнусный и отвратительный тип из всех, чьи ноги когда-либо попирали землю!

– Да что вы! Нет, нет, нет!

– Вот как?

– Вы все не так поняли, мисс Стэнтон, – заверил ее продюсер. – Я знаю Билла много лет. Бог свидетель, он никогда не стал бы победителем конкурса красоты. Но он вовсе не так плох. – Мистер Хаккетт задумался. – Я бы скорее назвал его своеобразным.

Моника прикусила язык.

Мистер Хаккетт смутно уловил, что девушка чем-то раздосадована.

Дело в том, что в голове Моники давно уже сложился образ мистера Уильяма Картрайта и она не хотела менять его ни на йоту.